Блог О пользователеgodsproblem

Регистрация

_____________________________________ Мальчик шел,сова летела. Крыша ехала домой. Эта крыша не хотела Спать на улице зимой. _____________________________________
15 мая 2010|15:19

Который новый блог.
Пусть будет тут же. 
О пользователеourladypeace
15 мая 2010|14:47

И начну с блога. Пусть я по сути тут новенькая и меня мало читаюти вообще я редко тут бываю,что собственно срать я на это хотела. Я поменяю блог. Как поменяла себя.
l
l
l

l
l
l
15 мая 2010|14:22

Ненавижу когда меня будят в мой законный выходный.
13 мая 2010|13:28

Что за тупая привычка? Как только начинаешь о нем забывать,он обязательно должен о себе напомнить.
13 мая 2010|12:54

Я усталым таким еще не был.
В эту серую морозь и слизь
Мне приснилось рязанское небо
И моя непутевая жизнь.

Много женщин меня любило,
Да и сам я любил не одну,
Не от этого ль темная сила
Приучила меня к вину.

Бесконечные пьяные ночи
И в разгуле тоска не впервь!
Не с того ли глаза мне точит,
Словно синие листья червь?

Не больна мне ничья измена,
И не радует легкость побед,—
Тех волос золотое сено
Превращается в серый цвет.

Превращается в пепел и воды,
Когда цедит осенняя муть.
Мне не жаль вас, прошедшие годы,—
Ничего не хочу вернуть.

Я устал себя мучить бесцельно,
И с улыбкою странной лица
Полюбил я носить в легком теле
Тихий свет и покой мертвеца…

И теперь даже стало не тяжко
Ковылять из притона в притон,
Как в смирительную рубашку,
Мы природу берем в бетон.

И во мне, вот по тем же законам,
Умиряется бешеный пыл.
Но и все ж отношусь я с поклоном
К тем полям, что когда-то любил.

В те края, где я рос под кленом,
Где резвился на желтой траве,—
Шлю привет воробьям, и воронам,
И рыдающей в ночь сове.

Я кричу им в весенние дали:
«Птицы милые, в синюю дрожь
Передайте, что я отскандалил,—
Пусть хоть ветер теперь начинает
Под микитки дубасить рожь».

1923
2 апреля 2010|20:33

Пьяные слезы, не мереное количество водки и песня, которая поедает мозг. И все три часа по дороге домой твердить «Я скучаю», зарываться в грудь лучшей подруги. И целоваться с попутчиком только потому, что хочется. Я скучаю по это всему. Алкоголь пробуждает в нас слабость, которую мы тщательно скрываем. Да, да, да. 

Я много делала глупостей, и абсолютно все глупости я помню. И они шлейфом постоянно преследуют меня. И я никому их не отдам. Это я. Мне это нравится. Нравится быть дурашливой, делать всё спонтанно и необдуманно. Странно. Но мне нравится. Я даже выкурила вчера сигарету. И я никому не отдам не один вдох этого горького дыма.

И сейчас, погруженная в музыку и холод, я пишу, что скучаю. Я, вероятно, всегда буду скучать. И мне холодно потому, что меня не обнимают. А мне надо.

11 марта 2010|01:44

Да, надо спать. Ибо уже полночь, а утром надо вставать. А я не хочу. Да, я устала, да. Но я не хочу. Я зла. Зла на «родственничков», которые по причине своей невоспитанности лезут своими ногами на макушки тех, кто, напротив, по причине воспитанности, не может грубо отказать. Зла на человеческую дикость, на животных, которые ради своего Эго принижают и ходят по головам. Злюсь на глупость сплетников, на нерешимость, казалось бы, сильных людей, на тех, кто громче всех кричит без надобности. Злюсь на тех, кто виноват, но не считает себя таковыми. Злюсь на безысходность. Злюсь на боль. Злюсь.

И порой, готова разнести к чертям свой беззащитный монитор, которому, по сути, выплескиваю свою злость. Ему, не тем, на кого злюсь, а ему. Либо же дубасить стены кулаками до тех пор, пока на костяшках не будет проступать кровь. Боль физическая заглушает боль душевную. Ненадолго, но все же. Мой папа так делает, когда злиться. Срывает зло на дверях, стенах, зеркалах, посуде. Но не на мне. Хотя по истине, злился он на меня. И вот я, поступаю, так же как и он. И вот я, закрываю глаза, сжимаю губы и быстро стучу кулаками по стене, перебирая в голове всех обидчиков и виноватых. Ритмичный гул стучит по барабанной перепонке. Я дерусь с безразличной стенкой в неравном бою. Я трачу силы на нее. Потому что мне так легче. Стучу, потом останавливаюсь. Открываю глаза и плачу. От бессилья.

 

11 марта 2010|01:39

Ждешь два с лишним года, чтоб остаться одной, и когда цель достигнута, появляется ощущение пустоты. Не свободы, а пустоты. Это безмолвная битва между тобой и стенами. Многочисленные фотографии смотрят на тебя и чему-то удивляются. Ты прячешь глаза, идешь на кухню, смотришь в открытое окно, а там – люди. Люди идут по своим делам, не оборачиваясь, и не заглядывая в твои окна. У них и так много дел, и им невдомек, что кто-то очень одинокий и опустошенный смотрит на них. Каждый звонок, который совершаешь кому-либо – как предательство самой себя. Ведь ты хотела эту свободу. Добивалась ее. А звонок кому-либо делают ее ничтожной и ненужной. Они давят на тебя. В поисках чего-либо ты ходишь комнатам. Пустая квартира всегда кажется большой. Большой и печальной. Даже керамическая собака-копилка смотрит на тебя пристально и печально. И твоя собственная улыбка на фотографии кажется ненастоящей. В холодильнике лежат два литра пива для тебя одной, но ты не решаешься к ним подойти. А помнишь, раньше у тебя иногда появлялось сильное желание напиться. Алкоголь давал тебе маленькую свободу. И тебе периодически эта маленькая свобода была необходима.
На тебе абсолютную свободу! Что ты будешь делать? Ты жаждала ее много лет. Вот, возьми. Мне кажется, или ты стала несчастнее и злее от этой свободы. Невозможно быть абсолютно свободным и оставаться при этом нее одиноким. Абсолютная свобода. Это когда ты волен делать все, что тебе вздумается, но есть маленькое но. Это никому не нужно. И тебе в том числе. Я не хочу быть свободной. Хочу зависеть от людей, хочу участвовать в их жизни, во всех жизнях! Если быть свободным – значит быть одиноким, тогда засуньте эту свободу куда-нибудь подальше. Она мне не нужна. Я скучаю по тебе, папа.

16 февраля 2010|23:17

Скоро пятница, мой папа покидает нашу маленькую гребаную странув поисках лучшей жизни, а я остаюсь одна. В эти выходные я стану взрослой и одинокой одновременно. Мне скоро 18. Черт. Совсем недавно я бегала по двору,вечно спотыкаясь и падая. Несколько шрамов до сих пор остались на коленках.
10 февраля 2010|14:10

Нет,правда. Самая-самая.
Просыпаться с ним.
Засыпать с ним.
 ммм
3 февраля 2010|03:55

Часть 1.

 

Меня зовут Дина, и я всегда любила путешествовать. Сидеть рядом с водителем, смотреть на дорогу, которая бежит в обратном направлении, чувствовать что-то новое в воздухе, широко улыбаться, потягивая  пиво из бутылки, и слушать исключительно дорожную музыку. Что-нибудь из старого рок’н’ролла.

Но в этот раз все было иначе. Междугороднее маршрутное такси увозило меня в город Тирасполь, и все пошло не так с самого начала. Я пришла перед самым отъездом и заняла единственное свободное место у входа. Окна почему-то были тонированными, от чего внутри было темно и неуютно. Из-за них снег на улице казался лиловым, и голые деревья походили на неотчетливые причудливые силуэты. Поэтому в основном я смотрела на пассажиров и слушала музыку. Мои мысли были забиты предстоящим днем. Одновременно я испытывала страх, ненависть и что-то очень теплое и нежное. Несколько раз мелькала идея, попросить водителя остановится, чтобы я сошла и повернула назад. Я представляла, что буду говорить, что услышу, как буду отвечать и реагировать. Я распланировала абсолютно все, и была уверена, что так оно и будет.

Когда мы подъехали на таможню, дверь заклинило, и мы долго ждали, пока водитель, ковырялся отверткой, чтобы нас выпустить. Не люблю таможни. Особенно таможенников. Они все, когда проверяют паспорта, имеют привычку чувствовать себя королями. Именно в момент проверки паспортов, их гордость и самолюбие взлетает до небес, что очень отчетливо читается на их лице. Поэтому я всегда отворачиваюсь, когда сверяют мое лицо с фотографией. Не знаю почему, но еще никто из таможенников не просил меня повернуться к ним лицом.

В 10,04 я была уже на железнодорожном вокзале Тирасполя и искала обменный пункт. Девушка с большими глазами и радостной улыбкой обменяла мне деньги, и подсказала на чем можно доехать до центральной площади. Она была одета в черный приталенный костюм. Создавалось ощущение, что она только-только сняла кеды и цветную майку, и натянула строгий пиджак. Ее туловище совершенно не сочеталось с головой. Короткие взъерошенные волосы говори об игривости и независимости и мне казалось, ей было тесно в маленькой будочке на вокзале. Она мне показалось интересной, и почему-то я до сих пор помню ее лицо.

Я вышла из здания и направилась к остановке. В плеере звучала надежда:

Время года зима,

Время года терять,

Ты уже потерял,

Но еще не остыл ко мне.

Время года зима.

Мы рискуем не стать.

Мы рискуем растаять

Без сопротивления.

Два месяца я жила этой песней и верила, что это не конец и, что-то обязательно еще будет. Я чувствовала, что это так. Я закрывала глаза на оскорбления, которыми ты пытался спугнуть меня, и верила, что все еще впереди. Почему я тебя прощала – я не знаю. Нет, я не тряпка и я не завишу от тебя. И успокаивает то, что ты это знаешь. Я всегда была уверена, что знаю все глубины твоей души и поэтому легко могла понять новое оскорбление или неприличный намек, как попытку сказать что-то важное. И сейчас я понимаю, что не ошибалась.

Я стояла на остановке и ощущала промерзлый воздух, из-за которого бегали мурашки. В ушах  отчаянно стучали барабаны. Маленькая маршрутка подъехала совершенно пустая, и я быстро залезла в нее греть руки. Тирасполь отличается от Кишинева абсолютно всем. И столица ПМР мне нравилась больше. Милый город с сохранившимися советскими нотками: названия улиц, уютные маленькие 4-этажные домики, огражденные только что выкрашенные мусорные баки, оптимистические лозунги и рисованные плакаты в кинотеатре. Чудеса урбанизация тут тоже были, но они не были  такими наляпистыми и пошлыми. И главное, люди в Тирасполе совершенно другие. Нет, на самом-то деле, они были такими же, как и всюду. Но ощущение, что эти советские нотки сохранились и в людях чувствовалось очень и очень ясно. Казалось, они культурнее и приветливее, чем другие.

Меня высадили на остановке прямо перед памятником Суворову. Кто не знает, это именно он основал сей замечательный город. Нет, я не умная, я прочла табличку, пока ждала человека, к которому испытывала очень сложные и противоречащие чувства.

Того, кто нужен был мне у памятника не было. Но количество народа меня удивило. Я не думала, что кто-то вообще будет там стоять в 10 утра довольно-таки пасмурного воскресенья. Люди потоками приходили, уходили, приезжали, уезжали, таскали какие-то сумки и мешки. И только маленькая девочка стояла у оградки и кормила голубей. Я подошла и встала неподалеку от нее, всматриваясь в лица и пытаясь в них разглядеть что-то схожее с Максимом, которого я, собственно, и ждала. Факт того, что его не было на место в установленное время, меня раздражал и беспокоил. А вдруг он не придет? Вдруг надежды действительно были напрасными?

Понимая, что моя голова заполняется всякой ерундой, я решила позвонить и доложить Лене, что я добралась и я живая. Разговор меня как-то не взбодрил, и я сделала музыку громче:

Я люблю того, кто не придет.

Кто не сядет пить чай

 за одним столом.

Кто никогда, никогда

 не приходил в мой дом.

Черт! – прошипела я. И подняла глаза. Это был он. И он был не один. Вместе с ним шагал некий Андрей. Лучший друг Максима и некогда просто друг мне. Увидеть его я никак не ожидала, и была очень растеряна. Мне хотелось бежать. Ибо все уже пошло не по моему плану. Я не знала, что делать, как стоять, что говорить ему. И как только они подошли ко мне в плотную, я выпалила:

- Не смей со мной так больше разговаривать, как вчера.

- Что? – Спросил Максим.  И правда «что я сказала? зачем?». Это как-то звучало глупо и явно не настраивало на тот лад, который был необходим. Присутствие Андрея не настраивало на тот лад, что был необходим. Вообще все, что не следовало моему плану – было плохо. Я замялась и, повернувшись к Андрею, как бы шутя, спросила:

- Что ты тут делаешь?

- Я сам в шоке, - ответил он, и по его лицу было видно, что он не врет.

Мы двинулись в парк. Причем мы шли, только для того, чтоб идти. Совершенно бесцельно. Мне было холодно и хотелось в тепло и чая. В моей картине, что я рисовала себе пока ехала, я должна была быть немедленно приглашенной домой и по идее уже пить чай с каким-нибудь печеньем. Но нет, я шла по слякоти к катку в компанию двух людей, с которыми не разговаривала уже очень долгое время. Я позвонила Лене и сообщила, что меня встретили, и что тут есть еще и Андрей. Мне жутко хотелось, чтоб она приехала. Я чувствовала, что день будет тяжелым и даже не подозревала, что настолько тяжелым.

У Лены с Андреем были свои истории, в которых я отчетливо видела страсть. Два человека, совершенно не похожих друг на друга, любили так, как я хотела бы любить. Кричать, ссориться, а потом кидаться в объятия и чувствовать счастье. Жалко, что такой огонек быстро гаснет. И ты устаешь.

Андрею позвонили, и он отстал от нас. Мы шли рядом, и мне хотелось кричать. От боли и непонимания. Я жаждала ласковых и успокоительных слов. Но их не было. В принципе, с этим человеком, никогда и не будет. Я говорила, что соскучилась, говорила, что не желаю больше защищать и оправдывать его перед собой же. Он, молча, кивал, как будто извиняясь, а потом сказал:

- А как же Женя?

- Женя? Максим, я соскучилась по тебе, как по человеку! Я привыкла, что ты был в моей жизни, и мне было тяжело смириться, что тебя больше не будет. Женя! Почему ты не думал, как же Женя, когда спустя столько времени написал мне. – Я четко помню чувство, будто тебя режут только что купленным ножом по старой, еще не зажившей ране. Я хотела видеть глаза Максима, но не могла, он шел немного впереди, пряча лицо. Мне было больно. Я хотела остановить его, развернуть к себе, обнять крепко-крепко, хотелось, сказать, что я его люблю, что он мне нужен. Но я не могла. Не могла помешать, ему быть именно сейчас мужиком, холодным и гордым мужиком, живущим для себя исключительно. Я не могла ему соврать про любовь, хотя очень хотелось. Нет, я не любила его. Ни в тот момент конкретно, ни раньше. Я никогда не любила его. Я хотела его заполучить, мне было важно, что он рядом, что он пишет, что звонит. Я теряла его. Нет. Я потеряла его. Я не чувствовала к нему любовь, я чувствовала надобность, нужность, необходимость.

Мне резко стало холодно. Мы остановились у длинной лестницы, которая вела резко вниз, к промерзшей реке.

- Андрей! Где ты там? Мы пришли, – он махнул рукой и осторожно спустился по лестнице.

Андрей подошел ко мне, и, увидев «каток», к которому нас так долго вели, возмутился в своей и исключительной манере возмущаться:

- Куда ты нас привел, Макс? Я думал нормальный каток. А это что?

Он вообще всегда так замечательно возмущается. Меня всегда это забавляло. Поначалу. Потом, просто начинало раздражать. Андрей был человеком вспыльчивым и гордым. Они оба были мужиками. Истинными мужиками со своим взглядом абсолютно на все, уверенно стоящими на ногах. У них не было почти ничего, но ощущение, которое они создавали, было потрясающим. Сильные, вольные, мужественные и испорченные. Два балованных мальчугана, с детским свойством обижаться. Не удивительно, что нас с Леной это зацепило. Мы любим засранцев. С ними интересней.

- Андрей, уговори его пойти чаю куда-нибудь попить. Я замерзла ужасно, – я ткнула пальцем ему в спину и состроила жалостливое лицо.

- Ну что его просить сейчас? – мы оба посмотрели на Максима, который ногой бил большую пластмассовую трубу, - Макс, - крикнул Андрей, - пошли отсюда, я чай хочу.

- Да давай покатаемся!

- Тут? Ты там один стоишь, если мы еще спустимся, потонем к черту.

- Ну, я же стою.

- Ну, ты же один!

 Я смотрела на Максима, не отрывая глаз. Причем смотрела не на него самого, а на его обувь. Она мне очень нравилась. Он поднялся по лестнице, явно недовольный, и мы двинулись в кафе.

Выбрав столик, они оба чинно сняли верхнюю одежду и сели. Я сидела с одной стороны, они с другой. Совершенно одинаковые майки «Slipknot,» в которые они были одеты, вызывали у меня улыбку. Когда Максим снял кепку, я поморщилась. Отращенные волосы ему совершенно не шли, но я промолчала, искренне надеясь, что он это и сам поймет. Нам подали чай. Я заказала зеленый, Максим – черный, подчеркивая, что зеленый чай придумали китайцы, чтобы снизить рождаемость. Я пожала плечами и сделала глоток. Как он пьет чай – никто не пьет чай. Я почти уверенна, что это была детская показуха, но она сработала. В обычный черный чай он кинул кусочек, прилагающейся конфеты с орехами, и долго размешивал. Вид плавающего шоколада вызывал отвращение. Взяв сахарницу, он стал насыпать себе в чашку в огромных количествах сахар. Если перевести на обычную величину, измеряющую сахар – он высыпал ложек 8 в маленькую чашку. Моя фантазия резко представила вкус этой байды и меня чуть не вывернуло. Он повел рукой, чтобы вкусить запах сего пойла, и блаженно сказал:

 - Вот это настоящий запах чая. Это я понимаю.

Кроме как «фу», я ничего не смогла сказать и дальше потягивала свой зеленый чай, наблюдая над тем, как он пьет. На мое удивление, он спокойно сделал глоток, потом еще, и еще. И так выпил всю чашку. Я, человек, не умеющий есть сладкое в больших количествах, осталась в шоке от того, как его не стошнило.

Они между собой говорили, шутили о своем. Я, молча пила свой чай и не слушала их. Я обдумывала все то, что я смогла сказать и сделать и то, что не смогла. А я сделала очень мало. Мало для того, чтобы убедить его в том, что я ему нужна. Нет, я знала это. Мне надо было это услышать. Чтоб быть уверенной, что это не моя больная фантазия, это реальность. Очнуться от моих раздумий помог Максим:

- Андрей, я смотрю, Дине понравилась твоя яичница. Смотрит на нее уже минут пять.

- Обойдется, - проговорил тот, продолжая поедать свой «Английский завтрак».

- Ну, и что ты молчишь? – Максим продолжал его донимать, явно нервничая. Он почти не смотрел на меня. Только когда о чем-то спрашивал. И то – посмотрел, спросил, отвернулся.

- Я ем, - коротко ответил Андрей, пережевывая сосиску. Я знала, что ему дали четкое указание, не мешать нам. И он его выполнял, как мог. Вовремя отходил, молчал, хотя по сути своей молчать не умеет. И спасибо ему на этом.

Максим повернулся ко мне, внимательно посмотрел и опустил глаза вниз, промямлив:

- И ты тоже что-то не особо разговорчивая, - потом, видимо, придумав, что сказать, резко посмотрел на меня и улыбнулся, - Что же я за человек, что ради меня не понятно, откуда в нормальный город, приезжает девушка? – Он посмотрел на Андрея, явно желая его поддержки.

- Дин, были б у меня деньги, я бы тебе памятник поставил бы. Золотой, с алмазами. Стояла бы рядом с Суворовым, и все бы видели и знали, какая ты отважная.

Они похихикали вместе, а я молчала. Я вообще не знала, что говорить. Как будто мозг вытащили. Я встала из стола и побрела к двери с надписью «WC». Я стояла у зеркала и смотрела на себя. Уставшая, взъерошенные волосы, растерянные глаза и немного тушь осыпалась. Я вздохнула и сказала самой себе шепотом:

- Дина, он не достоин, - расправив волосы, подтерев глаза, я улыбнулась и вышла.

Они сидели и молчали. Максим пил свою байду, Андрей допивал свой апельсиновый сок. И я чувствовала своей чуйкой, что они меня обсуждали. Я села и все так же улыбаясь, сказала:

- С облегчением меня.

- Рассказывай, давай, - улыбнулся Максим. Не люблю когда, он так улыбается. Фальшиво очень.

- А чего я? Ты говори, у тебя лучше получается.

- А что говорить?

- Правду.

- Правду? – он нагнулся ко мне ближе. Посмотрел так на меня проникновенно и сказал, - я гей.

Андрей хихикнул, но продолжал молчать.

- Так вот почему вы так тесно дружите, - промямлила я, неудачно попытавшись его задеть.

- Да, я его люблю! – Смеясь, сказал он и обнял рядом сидящего Андрея. У меня промелькнула мысль, что я хотела бы сидеть на месте Андрея в тот момент и слышать эти же слова. Вообще часто ловила себя на том, что смотрю на руки Максима, на его плечо и думаю, как это, когда тебя обнимают такими руками, и ты лежишь на таком вот плече. Как это, когда он своим тембром и манерой говорить, шепчет что-то на ухо, как это, когда ты просыпаешься и видишь эти вот глаза. По-моему именно это и называется – любоваться.

Когда все всё допили и доели, мы встали изо стола и начали одеваться. Максим, промямлив, что хочет курить, небрежно накинул куртку и вышел первым. Я по привычке, натягивала куртку медленно и тщательно. Андрей дождался меня, и мы последовали за Максимом.

На улице погода испортилась в конец. Максим уверенно двинулся от кафе. Мы с Андреем за ним.

- Ну и куда мы направляемся? – поинтересовалась я.

- Мы с Андреем по делам. Ты – не знаю.

Я резко остановилась и уставилась на него.

- Ну, я тогда на вокзал. Как до туда доехать?

- Не знаю.

- Ты же здесь живешь!

- Не знаю я. И это все? Все, ради чего ты приехала?

Я смотрела на него с ненавистью, было бы у меня в руках что-то тяжелое, я бы ему обязательно заехала. Я искала на его лице какую-то эмоцию, он хотел, чтоб я ему сказала всё, что чувствую. Я была не готова.

- Я соскучилась и приехала тебя повидать. Судя по всему, это все и я еду домой, - я развернулась и подошла к бордюру, чтоб словить маршрутку. Какую-нибудь. Чтоб, просто взять и уехать.

- Подожди! – повысил голос Максим так, что я услышала. Только я. Он не любил кричать. Никогда. Я обернулась и уставилась на него. Я хотела, чтоб он подошел ко мне и обнял. Это заменило бы все. Все слова, которые он мог бы сказать. Но он не сделал и шагу, - Подойди сюда.

Я сама не поняла, почему так послушно вернулась на прежнее место.

- Если я не оправдал твоих надежд, я такой, какой есть. И ты меня знаешь. Я никогда не скажу, что люблю тебя или скучаю по тебе. Ты знаешь меня, - он смотрел на меня так, словно он лев, а я ягненок и ему жутко стыдно, что он сейчас меня сожрет.

Он всегда меня кормил этим «Ты же меня знаешь». И каким-то образом это отвечало почти на все вопросы и меня это бесило. Бесило, что он не может мне сказать то, что чувствует. И так было всегда. И я это знала. Он не способен выражать чувства. Говорить – он мастер. Говорить честно – он совершенно не умеет. Никогда не знала, почему это так. Что у него такого случилось. Но он был таким всегда. Никакими клещами не вытянешь то, что хочешь. И под конец, становилось просто мерзко, что я вытягиваю это «Я соскучился», и я бросала это дело. И вероятно, так было со всеми, кому иногда приходилось говорить, что он скучал. Он обходил обычно сложные темы, быстро отходил от ссор, которых сам же и заваривал, как только я начинала пилить его всем известным «Ты меня не ценишь». Чтоб, что-то сказать или показать, он придумывал тысячи обходных намеков, придумывал целые спектакли, а потому часто врал. И это было бедой с самого «нашего» начала. И в какой-то момент я стала чересчур подозрительной, а он чересчур врун. И это его «Ты же меня знаешь» просто опускало мне руки, потому, что я действительно его знала.

- Я? Надеялась? Ты слишком много на себя берешь. Я приехала, посмотрела, я уезжаю, - я была готова пасть на колени, с воем униженной женщины, но я стояла твердо и даже чувствовала какое-то мерзкое пренебрежение, - Могу я тебя попросить? Если вдруг когда-нибудь ты захочешь ни с того ни сего мне написать – не пиши. Очень прошу.

- Почему? – я видела в его глазах какой-то страх, и этот страх, эта его нервозность меня только раззадоривала.

- Потому что я не хочу, чтоб со мной общались подобным образом.

- А как я общаюсь? Я тебя разве оскорбил?

- Знаешь, когда мне пишут всякие пошлости, которыми ты любишь разбрасываться, я не в восторге.

- Ну, это моя манера общаться.

- Засунь свою манеру общаться в задницу, - закричала я. Я была в бешенстве. Он смотрел на меня и пытался оправдать свои глупые поступки, которые совершил потому, что не мог мне сказать банальное «Ты мне важна».

- Не кричи, - он понизил голос почти до шепота.

Я подошла в плотную к нему и так же шепотом спросила:

- А почему я должна делать так, как хочешь ты, - он был оскорблен и мне это нравилось. Он отпрянул, и резко крикнул:

- Андрюха, идем домой.

Я в бешенстве быстро зашагала вверх в сторону вокзала, пройдя мимо Андрея, я посмотрела на него с горечью, будто хотела, чтоб он передал Максиму этот мой взгляд. Чтоб тот понял, что он сделал. Мне было больно и обидно. Я устремилась вверх по улице, боясь обернуться. Через квартал зазвенел телефон. Это был Андрей. Я развернулась. Они поднимались ко мне не спеша. Максим смотрел в асфальт, он был зол. Я чувствовала это даже в воздухе. Когда они были рядом, Андрей спросил:

- Куда ты идешь? Тебя провести?

- Нет, не надо, - я сказала это исключительно из гордости. Меня надо было провести, ибо я ни черта не знала этот город и очень смутно представляла себе куда идти. Андрей разозлился и закричал. Он все время молчал, давал нам поговорить, а сейчас вспылил:

- Вы мне надоели! С Вашими претензиями! Валите к черту!

Максим, услышав это, кинулся за ним, бросив мне:

- Мы никогда не будем вместе.

Они ушли, а я осталась стоять. Осознание того, что случилось, никак не могло попасть мне в голову. Я была растеряна. Я простояла минут 10. А потом с уверенностью, что, если сейчас дозвонюсь и поговорю с Максимом, все образуется. Я уверенными шагами стала возвращаться к тому кафе, где мы пили чай. Я всматривалась витрины и искала, где можно кинуть на счет денег, на телефон. Спросила у прохожего, куда пройти, меня направили к цветочному магазину. Тирасполь отличается от Кишинева даже цветочными магазинами. Совершенно неуютное здание, с высоким стеклянным потолком, делилось на ряды с маленькими отделами. В конце коридора была вывеска «GSM». Молодой симпатичный человек услужливо выдал мне карточку с кодом для перезарядки. Поблагодарив его, я выскочила и стала быстро стирать защитный слой. После всей этой процедуры, я позвонила Андрею.

- Абонент находится вне зоны доступа. Попробуйте перезвонить позже, - сообщил мне автоответчик железным женским голосом.

Я набрала Лену. И постаралась вкратце рассказать все, что произошло. Пока я говорила ей о том, что мужики – козлы, какая-то машина проехала и окатила меня водой из лужи. Я закричала в трубку от обиды. Меня растоптали, наплевали на мой приезд и ко всему, облили водой из лужи. Я была в бешенстве и чувствовала себя круглой дурочкой.

- Боже, да за что мне все это?! – я кричала в трубку, на что Лена отвечала мне:

- Малыш, он тебя не достоин.

И она была права. Она всегда была права. Все ее советы были эффективными, так же как и мои, когда речь шла не обо мне. Я знала все то, что она мне говорит. Знала и была согласна, но смириться было трудно.

- Нет, это не должно так закончиться. Я сейчас дозвонюсь, и все будет хорошо.

Я положила трубку, и мне хотелось музыки. В такие моменты только в музыке спасение.

Запомнился номер твой чётко,
Мгновенно, почти буквально.
Сердце кипит, волнуется,
Чую — влюбилась фатально я

В тебя, ты странный, скуластый,
И веришь в себя безумно,
Ты — волк, я — волк, закапали
Кровью, слезами друг в друга мы.

Уверенный ритм песни вдалбливал в голову мысль: «Это еще не все». Я набрала номер Андрея, его телефон так же отвечал автоматическим женским голосом. Я побрела в парк.

В совершенно пустом парке, я набрела на скамейку, забралась на неё ногами и уселась на спинку.  Музыка до сих пор внушала мне надежду. Я сидела в пустом парке, в совершенно чужом городе, который мне очень нравится весной. Я была одна и верила, что где бы он ни был, он думает обо мне.

Я искал своё место по следам на снегу,
Но я понял, что больше так жить не могу.
И я видел полмира, мне две тысячи лет,
И на стыках путей — не один километр.
 
Я не знаю, зачем я приехал сюда,
Мне казалось, что здесь загоралась звезда.
Я не знаю, откуда на щеке моей кровь.
Здесь, похоже, война за любовь.
Я сидела так около часа. Потом встала и поехала домой. 
 
 
Часть 2.
Я проснулась с головной болью у Лены дома. Все тело ныло и явно ненавидело меня. Я побрела в ванну, и долго
 стояла там, пялясь на себя в зеркало. Тушь осыпалась, образовав синяки под глазами. Тираспольская погода сделала
 свое дело – очень болело горло, и был забит нос. Умывшись, я поставила чайник. Чай был сейчас моим спасением.
 
Теплый и очень бодрящий. О вчерашнем я не думала. Не потому что не хотела, не о чем было думать. Все было так,
как было и виноватых или правых в этом нет. Нет, конечно же, я вру, и я всей душой ненавидела весь вчерашний день
 и Максима заодно. Но мне было лень что-либо делать, поэтому и ненавидела я как-то очень лениво. Поедая остатки
 рулета, бережно припрятанного для меня Леной, и, запивая его горячим чаем, я включила компьютер. Проверив почту,
 посмотрев кто, что и когда мне писал, я обнаружила Максима он-лайн в
ICQ. Он поздоровался, поинтересовался моим
 самочувствием. Я была гордой и неприступной. У меня все хорошо, самочувствие прекрасно, и вообще жизнь удалась.
Конечно, я врала. Мне не было хуже всех, но меня это всё хорошенько потрепало. Мне было лестно, что он пишет.
 Даже приятно. Но то, что он козел никак не покидало мою голову. Я думала, что хочу его увидеть снова, что мне было
 мало, думала, что хочу, чтоб он приехал. Но ему говорила, что мне все равно. Я практически видела, как мы лежим
 рядом, но все равно ему писала, что «все это не важно» и «все переживут». Я хотела, чтоб он был рядом, чтоб он
заботился обо мне болеющей. Я очень хотела к нему. Но так и не сказала ему об этом тогда. Я так же не говорила, что
 мне причинило боль его наигранное безразличие. Я была гордой и высокомерной. Я знала, что он чувствует, и
 мне хотелось, чтоб ему было тоже больно.
- Мне нельзя здороваться с тобой?
- Нет.
Все мои ответы были сухими и лживыми. Все. Абсолютно. Было уже два часа дня и мне надо было уходить.
- Удачи, я ухожу.
- Куда?
- К врачу.
- Ты заболела?
- А тебя это волнует? – я отключила ICQ и ушла. Я была раздавлена, подавлена, почти убита. Мне было больно, 
во всех смыслах данного слова. Весь остальной день прошел незаметно. Как впрочем, и я вся неделя. Мне не писали,
 я и не отвечала. Простуда проходила равномерно, как и всегда, как и у всех. Только я практически постоянно молчала.
 Все списали это на болезнь, и никто не интересовался, что же случилось. Через какое-то время заболела поясница.
Забрали в больницу, сказали — воспаление.
Весь день я лежала в палате и слушала музыку:
Доктор мой принес с собой
Стерильный белый порошок
Заботливо сказал:
- Лечись, дружок.
Доктор мой принес с собой
Добела раскаленный нож,
Заботливо спросил:
- Чего ты ждешь?
Чего я жду?			
25 января 2010|01:43

Как прекрасно иметь мечту. Каждый день стремиться к ней, видеть ее и вытянув руку, идти к ней. Видеть ее у других и с завистью засыпать, думая: «Какого черта!? Я лучше, я умею, я могу».

Я вижу мир намного прекрасней, чем видят его другие. Каждая линия, каждый плавный вдох, каждая эмоция прекрасна! Она заслужила того, чтоб ее запечатлели,. Я плохой художник, плохой писатель. Но я могу попробовать быть фотографом. Я хочу попробовать быть фотографом. И меня прельщает не высокооплачиваемая работа в модных журналах, что тоже неплохо. Я просто хочу творить. Хочу показывать миру, что в нашей жизни с кучей плохого, есть еще куча хорошего. Я хочу фотографировать людей, их эмоции, яркость их жизни. Хочу в одной фотографии показать огромный мир, огромную историю. Я имею право. И до осуществления этой маленькой мечты вроде не так и далеко. Взять и начать творить. Казалось бы. Но. Всегда есть но. В других верят, в меня, вероятно, нет.

Я хочу этот долбанный фотик.

8 января 2010|05:57

Когда-нибудь всё будет так надо. Когда-нибудь всё будет хорошо. Вы спросите когда же? Я не знаю. Никто не знает. Кто-то зовет это апокалипсисом. когда будут наказаны «плохие» и вознаграждены «хорошие». Ерунда это всё. Я даже не об этом писать хочу. Я хочу писать о том, что, сука, бывает больно, а потом бывает хорошо. Не может быть вечно больно или вечно хорошо. И самое глупое и неправильное, что все всегда помнят не хорошее, а плохое. Помнят самое больное, и оттого считают себя несчастными. Да, все несчастны, нет счастливых. Я не пессимист, не реалист. Я пишу то, что знаю и вижу. Все убиваются от несчастной любви и потерянного кошелька, о нежданном ребенке и всплывшего обмана. Потому что быть счастливым – это быть безразличным. Грубо? Вероятно. А значит делить счастливых и несчастливых людей – идиотизм. Пишу бред? Возможно. Пишу потому что злюсь. Я всегда так делаю. Когда мне больно и я не могу просто взять и накричать на кого-то, я стараюсь выпендриться писаниной, что получается далеко не всегда. Пишу от злости, бешено строча по клавиатуре, не замечая ошибок. Потому что все в этом мире умеют причинять зло. Умеют и причиняют. Нет таких, кто не обманул, не обидел, не своровал, не разбил, не огорчил. Грешны все. А значит не счастливы или бездушны. Так что счастливых нет. Просто потому что больно бывает всем. И мне. Особенно мне. Сейчас. Я эгоист, когда больно мне, я не думаю о голодающих Африки, я не вижу никого и ничего. Я – самая несчастная. Мне плевать на остальных. Это касается всех. Потому что наша беда, самая бедственная. Я хочу сказать, что иллюзорное восприятия счастья - это бред. Это мой бред, Ваш бред, их бред, общий бред. Потому что радость оказывается, это выброшенные гормоны, а грусть- реакция мозга на окружающий мир. И ни слова о душе. Только медицина, как наука. Все чувства объясняются наукой, а значит, теряют свою особенность. Все мы подопытные кролики, чью реакцию можно рассчитать с помощью калькулятора. Нет уникальных людей. Их бы тогда не делили на подтипы. А вот взять и пойти против системы. Против всеобщей системы ,где говорится об уникальности и счастье. Взять и закричать посреди улицы. Чтобы вы сделали в последний день своей жизни? Многие мои знакомые просто пошли бы пить пиво в одиночестве. Потому что это против системы. Потому что это отдых. Отдых от людей, счастья, науки. Это не вписывается в норму счастья. Это спокойствие. Я бы прыгнула б с парашютом., потому так свободней. А свобода вообще такая штука, которая не вписывается ни в одну систему, ни в одни рамки. Свобода? Нет. Режим! Идите нахрен со своим режимом. У меня свобода- полет, у другого — одиночество. а значит в последний день жизни мы все захотим быть свободными. Так собственно моя проблема. Я не свободна. Любовь, противное приевшееся слово. Любовь – это рамки, в которые вгоняет себя человек. Любовь – это понимание и гармония. Так выявила наука. А я посылаю нахер науку. Я хочу быть уверенной, что мои чувства не рассчитаны, что нельзя влюбить в себя, четко следуя каким-то законам, аля «10 способов завоевать ее» или «Гипноз. Подчини ее сейчас». Любовь должна быть свободой. Полетом чувств, эмоций, а не рассчитанным планом ловеласов которые обобщают все свои удачи, опуская неудачи, и описывают их на листке бумаги для съедения маленьких прыщавых юнцов. Мне больно. Я хочу быть циничной стервой, которой все равно. Было бы значительно легче. Но, увы. Я умею чувствовать, терпеть, злиться и воспринимать и прощать боль. Как и все. А значит, что даже самая скотинистая стерва – это хорошо замаскированная обычная девушка/женщина/старушка. Итак. Злость. Ты бьёшься в истерике, посвящая кому-то дохерища ненужной исписанной слюнями бумаги, где ты описываешь свои чувства, задаваясь вопросами, на которые сама в состоянии ответить, но всегда после них оставляешь многоточие, вкладывая в него гигантский смысл. Почему он не ценит?.. Почему он не понимает?.. Почему не любит?.. Это многоточие является ответом, который ты боишься произнести вслух. Почему не любит? Потому что ты тряпка, он устал от тебя и ты ему не интересна ни как женщина, ни как собеседник. Но мы ставим многоточие, которое скрывает нашу боязнь и придаёт вопросу риторику. Мол, никто не знает, почему он тебя не любит, ведь у вас же все было так хорошо! Мы боимся говорить себе правду, что тоже является нормой. Так делают все. Все врут себе. Все боятся признать, что они толстые, не интересные, бестолковые, глупые и прочее. Потому что тогда мы перестанем быть ЛИЧНОСТЯМИ! И станем как все. Серой массой. Мы так запрограммированы. Быть стадом. Нами так удобней управлять. Нам самим так удобней. Когда нам плохо, мы обращаемся в справочники с советами, гороскопы или в Библию. И совершенно не можем сами подумать. Потому что другие знают лучше. Потому что они уже прожили и поняли, а ты еще нет. Ты вечно-молодая и неопытная овечка. Я говорю о том, что нам надо остановиться. И посмотреть вокруг. Мы сокрушаемся, что нам плохо, что у нас нелюбимая работа, шумные соседи, непослушный ребенок и надоедливые родственники. Да, жалуемся, погибаем в своих проблемах и не можем их решить. А почему? Не нравятся соседи — съезжай нахер. Не по душе работа — увольняйся. Нет. Это не правильно, не по системе. Что же подумают люди, как же я найду другую работу? Не можешь справиться с проблемой? Тогда не ной. Я не могу справиться с проблемой и ною. Как все. Потому что так делают абсолютно все. Да, именно так. Даже Королева Елизавета матерится, если ей стукнуть молотком по пальцу. И может, вы удивитесь, но Иисус тоже какал! Все мы одинаковые. И все одинаково думаем, что мы нифига не одинаковые. «Я личность!» кричат все. Нас делят на подгруппы, на характерные признаки, устраивают нам опросы и проводят тесты. И если ты тут ответил «Да», значит ты черствый эгоист. И всё, не поспоришь. Это наука. А значит и боль, и отчаяние и счастье и радость – все запрограмированно и издавна заложено в нас. И когда я слышу, что когда-нибудь все будет хорошо. Я не верю. И пусть, сама кричу это на каждом углу, я в это не верю. Потому что хорошо будет тогда, когда все перестанут ныть и жаловаться, когда возьмут себя в руки и пойдут дальше. А мы всегда будем жалеть себя. Так устроен человек. Мне это психолог сказал. Он знает.